/* * @version $Id: index.php 14401 2010-01-26 14:10:00Z louis $ * @package Joomla * @copyright Copyright (C) 2005 - 2010 Open Source Matters. All rights reserved. * @license GNU/GPL, see LICENSE.php * Joomla! is free software. This version may have been modified pursuant * to the GNU General Public License, and as distributed it includes or * is derivative of works licensed under the GNU General Public License or * other free or open source software licenses. * See COPYRIGHT.php for copyright notices and details. */ Василь Мова (Лиманський) -->

Василь Мова (Лиманський)

Ім’я цієї талановитої людини не досить відоме в нашому рідному місті.  І тому ми особливо вдячні шановному Віктору Кириловичу Чумаченку,  професору із Краснодара, який люб’язно надав  надзвичайно цінні матеріали про творчу  спадщину славетного земляка, що дасть змогу відкрити заново цю постать для всіх шанувальників літераторів рідного краю.

Предлагаю вниманию люботинцев написанный мною биографический очерк о В. Мове (Лиманском). проф. В. К. Чумаченко

ПОЭТ ВАСИЛЬ МОВА: ВЕХИ БИОГРАФИИ

Среди казачьих литераторов Кубани, творивших на черноморском диалекте украинского языка, имя В. Мовы окружено особым ореолом. Лишь одному ему из всех наследников песенной славы запорожцев довелось заслужить звание классика украинской литературы. Между тем его творческий путь остается мало исследованным, а биография изобилует множеством белых пятен. Данная статья представляет собой первую масштабную попытку восполнить этот пробел.
Василий Семенович Мова родился 1 (12) января 1842 г. в хуторе Сладкий Лиман, ныне – Каневского района Краснодарского края. Расположен хутор в устье степной речки Мигуты, что подтверждается избранными В. Мовой псевдонимами: В. Лиманський, В. Мигуцький и В. Мигученко. Свою казачью службу отец проходил в Черноморском эскадроне лейб-гвардейского полка, в Санкт-Петербурге. Во время одного из возвращений эскадрона на льготу в Черноморию приглядел он себе казачку «Меланью Михайлову». В 1836 г. отправили в отставку в чине хорунжего, а вскоре земляки выбрали его атаманом родного Стародеревянковского куреня. Наконец, один за другим стали рождаться дети. Вслед за первенцем Василием - двое сыновей: Николай и Онисим, потом Бог подарил и дочь - Пелагею. Умер отец, когда дети были еще совсем маленькими. 
О своей учебе В. Мова сообщает лаконично: "Учился я в Екатеринодарской войсковой гимназии (в пансионе)”. Продолжительность обучения в то время равнялось семи годам. Это означает, что гимназические годы Мовы жестко укладываются в хронологический период с 1853 по 1860 год. Семиклассную гимназию с большой торжественностью открыли 17 апреля 1851 г. – в день рождения наследника-цесаревича. Обучалось в ней 145 учеников, а учил их 21 преподаватель. Директором назначили отставного надворного советника Н.С. Рындовского. Третью часть учеников составляли малолетние горцы, которых предписывалось “ни во время классов, ни вне оных” от казачат не отделять. Программа обучения не во всем соответствовала гимназической. Преподавали: Закон Божий, Русский язык и словесность, математику, физику и физическую географию, историю, географию, законоведение, французский и черкесский языки, чистописание, рисование и черчение. Как видно из перечисленного, был введен черкесский, но отсутствовали древние и современные европейские языки , незнание которых становилось большой проблемой для поступающих затем в университеты казаков. 
Документы донесли до нас точную дату поступления поэта в университет. В списке студентов и допущенных к слушанию лекций Императорского Харьковского университета значится: “по историко-филологическому факультету Василий Мова православного вероисповедания, поступил в университет 16 августа 1860 г., из дворян, на содержании Кубанского войска ”.
Выявленные нами лишь в последнее время архивные материалы позволяют разбить пребывание В. Мовы в Харькове на два периода: до конца 1864 г. и после него. 
Первый период связан с учебой на историко-филологическом факультете Харьковского университета. Найденные документы раскрывают, каково было быть тогда студентом: ”Четырнадцать рублей в месяц едва достаточно для того, чтобы иметь плохую квартиру со столом в отдаленной части города и отложить рубля два на чай и сахар, – жаловались кубанцы своему наказному атаману. – На платье же, белье этих денег не достаточно, и единственное наше средство, чтобы быть хоть как-нибудь одетым, это - тесниться по несколько человек в комнате и заниматься кондициями, которых и отыскать то трудно, так как людей, занимающихся ими, необыкновенно много. Таким образом, Ваше Превосходительство, единственно только, чтобы иметь физическую возможность жить в Харькове, мы должны жертвовать временем, теряемым на частные уроки и отказываться от незначительных удобств, необходимых для успешного занятия наукой” (коллективное письмо от 1 ноября 1862 г.). Под письмом, кроме В. Мовы, подписались все студенты-черноморцы: Павел Литевский и Максим Дейнега (медицинский факультет), Иван Нордега и Иван Проскура (разряд естественных наук).
А между тем студентом Василь Мова был не очень прилежным. С 1860 по 1864 г. он одолел лишь два курса историко-филологического факультета, пока не был исключен за неуплату. Очевидно, Войску надоело платить за студента, систематически не являвшегося на экзамены. На юридическом факультете В. Мова учился условно - на правах “постороннего лица”. Его имя появляется в официальных документах лишь по поводу окончания университета в 1868 г. А свою диссертацию для получения звания кандидата прав на тему “Народное представительство и политическая свобода в Западной Европе” поэт защитит лишь в 1869 г.
Мы уже догадываемся, что не одной только учебой были заняты мысли В. Мовы в это неполное харьковское десятилетие. Но чем же тогда еще? Об этом стоит поразмышлять особо.
Девятнадцатилетний кубанский казак появился в Харькове в момент, когда общественная жизнь в нем теплилась лишь в студенческом литературном обществе, которое некоторые исследователи считают “ пристанищем” его непосвященных членов. В числе “непосвященных” называют И. Беликова, Д. Оробченко, А. Шиманова, Я. Станиславского, И. Паученко, С. Сукачева, В. Гнилосырова, П. Лобко, К. и М. Жученко, И. Горошко, И.Шама и др. Особую роль играл Петр Алесеевич Лобко, поддерживавший отношения с Т.Г. Шевченко и даже выполнявший, как свидетельствуют исследования П.Жура, отдельные его поручения. В 1860 г. он организовал распространение в Харькове украинских книжек , издаваемых в Петербурге П. Кулишом, а также первого украинского регулярного журнала “Основа”, привлек к этой работе членов харьковского литературного кружка ( в том числе, В. Мову, дебютировавшего как поэт в четвертом номере “Основы” за 1861 г. ). Следует подчеркнуть, что это была вполне легальная деятельность, возникшая в России на волне проводимых тогда реформ. “И во время существования воскресных школ и по их закрытии вся деятельность этого кружка, - свидетельствовал впоследствии А. Шиманов, - ограничивалась преподаванием на южнорусском языке в школах, проведением литературных вечеров, хоров, постановлением популярных брошюр и распространением их, также старанием найти средства издавать газету в Харькове”.
Сходные проблемы обсуждались и в Харьковской Громаде, организатором которой был банкир и меценат Олекса Алчевский, а душой ее - его жена писательница Христя Алчевска. В их доме, кроме студентов университета, бывали учащиеся и других учебных заведений Харькова, семинаристы. Если литературный кружок при университете насчитывал полтора десятка членов, то в Громаде их было около 80. “Здесь, - вспоминает Алчевска, – я услышала чудные украинские песни, услыхала родную украинскую речь, познакомилась с пылкими устремлениями этой идейной молодежи, стремящейся сблизиться со своим народом, сделать его грамотным и приобщить к цивилизованному миру. Молодежь эта не только пела чудные песни, стараясь закрепить их в сознании народа, не только собиралась для обсуждения того, какой именно путь избрать для достижения этих целей, но и составляла брошюры литературного и научного содержания, которые назывались у нас “метелики”, эти маленькие разноцветные книжечки разлетались действительно, как мотыльки, во все отдаленные уголки Украины и читались нарасхват и людьми интеллигентными, которые сочувствовали этому движению, и теми народными грамотеями, которых - увы! - редко можно было тогда встретить в народе”. 
В Громаде было все основательнее и солиднее, шире спектр общественных и политических взглядов. Именно сюда залетали “заезжие гости: Кулиш, Стороженко и профессор Пулюй из Галиции, Рыльский из Киева”. Здесь блистал своим талантом и обаянием Олександр Потебня.
Новый импульс деятельности молодых харьковчан придало полученное 27 февраля 1861 г. известие о смерти Кобзаря. Отныне борьба за духовное наследие Шевченко, пропаганда его творчества станут ключевыми моментами их деятельности. Уже 1 марта, вечером, кружковцы собрались, чтобы потолковать о том, что можно сделать в пользу семейства и вообще родных покойного Тараса. Для сбора необходимых средств решили устроить благотворительный музыкально-литературный вечер. Чтобы придать задуманной акции как можно более широкий характер, предполагалось установить контакты с единомышленниками в Полтаве, Одессе, Киеве, Нежине, Москве, Петербурге, Херсоне, Екатеринославе, Екатеринодаре, Чернигове. Вечер состоялся в зале дворянского собрания. К участию в нем были приглашены университетские профессора П.А. Лавровский (славяновед) и А.П. Зернин (историк). Кроме них с чтением произведений Гребинки выступили Виноградский и Галченко. Музыкальные номера представляли Ширков (скрипка) и Ковалевский (flute harmonie). Публики было много. На собранные средства решили закупить шесть тысяч экземпляров букваря Т.Шевченко и передать их киевскому метрополиту Арсению для распространения в сельских школах. 
31 марта направили соответствующее письмо Арсению. Опубликовавший его впервые П. Жур рассказал и о том, как отреагировал “київський генерал - пiп” (выражение В. Гнилосырова) на обращение патриотически настроенных студентов. Вместо благословения он написал на них донос обер-прокурору синода графу А.Толстому. Тот, в свою очередь, соотнесся с шефом жандармов В.А. Долгоруким. Последний обратился за консультацией к министру народного просвещения, который заново поставил вопрос о букваре Шевченко перед Главным управлением цензуры. Цензура, уже однажды допустившая его к изданию, вынесла “Соломоново решение: “К недозволению букваря к печати Главное управление цензуры не видело никакого законного основания; но покровительствовать от имени правительства распространению оного в Малороссии в виде народного учебника признало бы неуместным”. Разумеется, инициативных студентов взяли на заметку. Уже 5 мая В. Гнилосыров запишет в дневнике: “Ходят слухи, что в Харькове следят за малороссами...”.
Но это было только началом сражения за Шевченко, за понимание истинного значения и масштабов его поэтического гения, за распространение его пророческого слова в народе. И В. Мове, участвовавшему в истории с распространением шевченковского букваря в составе группы единомышленников (В. Гнилосыров фиксирует участие В. Мовы во всех предпринятых тогда начинаниях), вскоре предстояло принять свой первый единоличный бой. Поскольку открыть собственную газету кружковцам, конечно же, не разрешили, ареной дискуссии послужили страницы либеральной газеты “Харьков” (Прибавления к “Харьковским губернским ведомостям”). 
Трудно преувеличить значение дискуссии о Т.Шевченко 1861 г. на страницах газеты “Харьков”, ведь она была едва ли не первой в нарождавшемся шевченковедении. Началось все с того, что местный публицист А. Барымов опубликовал в номере за 12 апреля “Два слова о литературных вечерах в Харькове и одно - о Т.Г. Шевченко”, полемически направленных против недавно проведенного вечера в память Т.Г. Шевченко. Иронизируя над увлеченностью части публики поэзией Кобзаря, фельетонист объяснил ее не действительными достоинствами произведений, а “известными обстоятельствами его жизни, обстоятельствами, которые всегда обращали на себя особенное внимание человечества и заставляли смешивать человека с художником”. Барымов предлагает называть Шевченко не великим, а даровитым писателем, считая, что первого эпитета заслуживает разве что А.С. Пушкин. В великого украинского поэта объективно был нацелен и второй тезис критика, высказавшегося в том смысле, что и сам характер малороссийской нации устарел.
Вступившему в полемику В. Мове удалось верно расставить главные акценты в проблеме о “великости” Шевченко. Опирался он в общем-то на хорошо известные современникам оценки, высказанные крупнейшими российскими критиками, В.Г. Белинским и Н.А. Добролюбовым по вопросу о народности поэзии А.С. Пушкина. Вслед за своими учителями Мова высказывается в том смысле, что “поэту предстояло выразить душу народа со всеми ее своеобразными характеристическими особенностями”. И это ему удалось: “характер малорусской народности, характер южнорусса, - вот то, что он выразил в своих произведениях, и выразил в высокой степени полно, художественно и многосторонне”.). Находит он у поэта и мысли, составляющее общечеловеческое содержание, тем самым роднящие его с такими титанами, как Шекспир, Гете, Пушкин. Именно вступление в дискуссию В. Мовы, при всем очевидном ученичестве высказанных им суждений, придало ей актуальность и то непреходящее и неосознанное нами до сих пор значение, на которое она может рассчитывать в истории украинской литературы. Все, что было потом, лишь развивало заложенные в ней незрелые, не до конца проговоренные, полемически заостренные мысли неофита с Кубани.
Дебют на страницах газеты “Харьков” был настолько успешным, что на на целых три года Василий Семенович становится одним из самых деятельных ее авторов. Он постоянно публикует свои новые статьи, очерки, рассказы, смело вступает в новые дискуссии ( с “культурным” помещиком Н.Зарудным и юристом Е. Н.), не гнушается и небольших заметок на темы культурной жизни Харькова. Создается ощущение, что в 1861-62 гг. в редакции газеты он был, что называется, своим человеком. “Похолодание” в общественной жизни России, усиление реакции, пришедшейся на 1863 год, привело к изменению характера издания и уходу из него В. Мовы. Вскоре закрылись воскресные школы, часть друзей, окончив университет, подалась из Харькова. Будущий поэт, будучи исключенным за неуплату, был вынужден искать работу. Закончился первый период его харьковского бытия. Он уже не вернется на историко-филологический факультет и творчестве полностью перейдет на украинский язык. Сменятся и жанровые пристрастия: вместо прозаических новелл он станет сочинять рассказы в стихах (так их называет в своем дневнике один из первых неравнодушных читателей В. Мовы – его студенческий друг В. Гнилосыров).
О втором харьковском периоде жизни В. Мовы известно очень мало, так как никаких документов не сохранилось или пока не обнаружено. Совершенно понятно, что в это время он работал. Где? Вероятно, в самом Харькове или неподалеку от города, ибо дневники В. Гнилосырова пестрят записями, типа: “Обедал и чай у Уварова. Выходя оттуда, встретил Лободу, Журавля, Мову. Гулял потом с ними целый вечер до 10 ч. в саду и, между прочим, взял у Вас. Сем. прочесть его поэму “Ткачиха” ( 1865, 22 июня). Упомянутая поэма “Ткачиха”, вернее указанные под нею время и место написания, дают нам некоторый ориентир для поиска. А именно: согласно собственноручной подписи В. Мовы поэма создавалась в Люботине в 1866 году. Но как видно из дневника Гнилосырова, он брал читать полный текст поэмы летом 1865 (вероятно, самый первый вариант поэмы). Эти даты мы приводим для того, чтобы показать, как долго шла работа над произведением, и если автор счел нужным назвать местом ее написания Люботин, значит ему довелось прожить там достаточно продолжительное время. Чем именно он там занимался можно предположить с большой долей вероятности. Выбор у студентов-недоучек тогда был невелик: амплитуда колебалась между учителем господских детей или преподавателем уездного училища. Люботин находится неподалеку от Харькова, что, видимо, позволяло Мове не отрываться от культурной и общественной жизни университетского города. 
А меду тем эта самая культурная жизнь почти замерла. Дневники Гнилосырова за 1865 г. наводят на мысль о тягучем, лишенном общественного смысла существовании. 
При разделении обязанностей в группе энтузиастов, работавших над созданием словаря украинского языка (активная работа над которым велась на всем протяжении 60-х годов) Мова взялся за покарточную роспись литературных слов. Для него это была не просто работой над словарем, но еще и самообразованием, продолжившимся и после возвращения на Кубань. 
Думаю, само возвращение к родным пенатам не сулило больших радостей. Работы для молодого юриста в Екатеринодаре не было. Судебная реформа 1864 г., на которую возлагались большие надежды при переходе на юридический факультет, этих забытых Богом мест еще не затронула. А главное - полностью отсутствовало литературное окружение. Даже войсковую гимназию, преподаватели которой по большей части и составляли местную духовную элиту, перевели в Ейск. Большинство бывших “харьковчан”, независимо от полученной в университете специальности, работало в Мариинском женском училище. Туда же преподавателем русского языка и словесности был зачислен В. Мова. “Положение мое далеко не удовлетворяет меня, – жаловался он неожиданно напомнившему о себе письмом другу студенческих лет В. Гнилосырову. – С материальной стороны еще сяк и так: получаю 800 рублей жалованья, да изредка адвокатурой заработаешь сотню- другую. Мог бы получать и хорошее жалованье, перейдя в судебное ведомство, но жаль расставаться с тем досугом, который остается у меня при должности учителя. Досуг же этот предназначался и до настоящего времени предназначается на самое хорошее употребление: на кабинетные труды в пользу национального дела. Но до сих пор предназначение это выполнялось далеко не в той мере, как того хотелось. Почитываю таки - достаточно, но самостоятельные работы подвигаются вяло, туго, и время, потребное на них, убивается большей частью на развлечения мелочные и постыдные: то в карты режешься, то в клубе толчешься, то возле баб околачиваешься. И все потому, что на душе как-то дрянно – отсутствие людей, нравственно солидарных с тобою, полнейший недостаток нравственной поддержки, а главное - безотрадное положение нашего национального дела, все это действует в высшей степени угнетающим образом. Просто даже руки опускаются”.
Насколько сильно опускались руки становится ясно, когда просматриваешь даты под известными нами произведениями В. Мовы этого периода. Он почти ничего не создал нового! И практически полностью утратил связи со своими университетскими друзьями. (“уже около 3-х лет я ни от одного из земляков не получал ни строчки”). И все же неожиданное напоминание о себе В. Гнилосырова встряхнуло его от трехлетнего сна. Поэт просит сообщить ему адреса Жученко, Шиманова, Сонина, интересуется, где Сокович, Лобода, Павлов, расспрашивает о местонахождении Лобко и Кулиша, о возможности постоянно выписывать новые галицкие издания.
В 1873 г. В. Мова все же принимает предложение Екатеринодарского окружного суда о переходе на должность судебного следователя на самой границе Черномории с Линией, в бывшей усть-лабинской крепости. Училище потеряло в нем “ сведущего и полезного преподавателя, энергично относящегося к своему делу и достигшего в течение трехлетней своей деятельности весьма заметных успехов”. Это я цитирую Годовой отчет о состоянии и деятельности Мариинского училища за 1872 г. В нем констатируется, что воспитанники В. Мовы на последнем испытании оказали весьма солидные познания в словесности. “При практическом методе, которого он держался в преподавании теории и истории словесности, все теоретические понятия выводились из разбора лучших образцов, историческое изучение также основывалось на непосредственном знакомстве с главнейшими писателями... причем не столько на выяснении достоинства и недостатков отдельных произведений лучших авторов, сколько определяя характер всей литературной деятельности каждого из них и выясняя значение этой деятельности для развития общества и его словесности. Понятие о сочинении вообще и разных его видах усваивалось ученицами на практике во время письменных упражнений на заданные темы по определенному плану. Сверх того от учениц требовались письменные ответы после прочтения в классе и разбора образцов”. В отчете указывалась и причина ухода - “ это - недостаточное содержание, невознаграждение за труд преподавателей, в то время, когда другие ведомства и учебные заведения края предлагают молодым людям сравнительно громадное содержание”.
О жизни в Усть-Лабинске (1873 - 1876) мы имеем живописнейший рассказ самого В. Мовы: “ Только три года работал я на той следственной работе, а надоела она мне чрезвычайно. Не имеешь, бывало, отдыха даже на часок, работаешь не покладая рук... Но нельзя отрицать, что, с другой стороны, работа следователя оказывает на человека и благое действие: она знакомит его с изнанкой народной жизни, помогает познать хмурую, постыдную и неприятную его сторону. Каким бы идеалистом не был следователь, а проработав несколько лет сряду, не желая почувствуешь, что большая часть розовой пелены в его взглядах на народ и народную жизнь куда-то исчезла... Нельзя и представить себе, сколько людей с оригинальными характерами, сколько моральных образов пройдет и промелькнет перед глазами судебного следователя. Для способного художника то был бы материал огромный и высокой ценности, но, к сожалению, в наших краях судебному следователю, даже и небесталанному, не до художественного творчества. Все время его тратится на чисто судебное, юридическое расследование... Именно таким было и мое положение . Лишь изредка, вместо отдыха, заносил я в блокнот некоторые наблюдения из той жизни, что обнажалась передо мною, и облекал в форму бледненьких очерков некоторые образы”.
Усть-лабинское трехлетие стало для него временем непосредственной жизни в гуще народа, в отличие от народнических прогулок в народ времен розовой юности. Писатель освобождается от иллюзий, тем дороже становятся для него подлинные ценности народного бытия. В конце концов - он приходит к осознанию необходимости реализма, как в жизни, так и в литературе. 
Цикл очерков “Из записок судебного следователя” остался в черновиках и до сих пор не разыскан. До нас дошел лишь фрагмент “Три странницы”, рисующий яркий, запоминающийся образ красавцы - казачки Насти Халабурдихи, женщины неудавшейся судьбы, отстаивающей свою волю и попранное женское достоинство. Даже в неоконченном виде рассказ поражает силой своего художественного воздействия, личностным началом в характере героини.
Вдоволь намаявшись в роли судебного следователя, Мова с радостью принимает предложение о переводе на менее хлопотную должность мирового судьи в Ейск. Этот небольшой городок был вторым по значению культурным центром края, ибо в нем, напомню, находилась войсковая гимназия, преподавателями в которой служили многие кубанские “ харьковчане”. Бывшие воспитанники университета занимали также в городе и его округе должности врачей, юристов, учителей. Здесь был даже местный украинский поэт Иван Подушка, в отличие от В. Мовы сумевший выпустить объемистый том своих стихов. В общем, появилось некоторое интеллектуальное окружение, отсутствие которого так угнетало в Усть-Лабе.
Летом 1876 г., вскоре после переезда в Ейск, В. Мову настигает письмо А. Конисского с просьбой о присылке для задуманных им альманахов и антологии (читанки) украинской поэзии своей коротенькой автобиографии и подборки лучших, на его взгляд, стихов. Он также просил передать соответствующую просьбу Ивану Подушке и собрать “звiстки про життя Якова Кухаренка “. За сведениями о Кухаренко В. Мова обратился к своему другу Стецько Шарапу. Видимо, побывал в гостях и у И. Подушки. В конце июля - начале августа поэт выслал в адрес Конисского “невеличкий зшиток” тщательно отобранных стихов. Однако из затеи ничего не вышло. Пока разосланные А. Конисским письма искали своих адресатов, вышел печально известный Эмский указ. Первый том, включавший произведения от И. Котляревского до начала 60-х годов был запрещен. Не менее печальная судьба постигла и первый из задуманной серии альманахов “Батьковщина”, поданный в цензуру 23 сентября. Хотя он и был сложен в соответствии с новым законом и рекомендованными правилами орфографии (передавать украинскую фонетику русскими буквами), цензурных рогаток альманах все равно не прошел.
В. Мова отнюдь не заблуждался в отношении цензуры и степени проходимости своих стихов, поэтому заранее просил Конисского все, что будет отвергнуто российской цензурой, предложить галицким изданиям, в частности “Правде”. Тот выполнил эту просьбу. Уже в двадцатом номере “Правды” за 1876 г. была опубликована баллада “Казачий скелет”, которую составитель изначально посчитал невозможным включить в альманах. Позднее увидели свет отвергнутые цензурой “Три дерева” (“Свiт”, 1881, № 15) и “Под стрехою убогою” ( альманах “Луна”, 1881, № 1). 
Летом 1878 г. поэт посетил Киев, где состоялось его личное знакомство с Конисским, который оставил об этой встрече короткое, но яркое воспоминание. Осматривая Киев, В. Мова целыми днями упивался его красой: целыми часами сидел он, любуясь с горы на Днепр. Тогда он прочитал другу некоторые из своих произведений: первое действие драмы “Беда с детьми” и поэмы “Хуторянка” и “Ткачиха”... (“Хуторянка” - первоначальное название поэмы “Троїсте кохання” (“Любовь троих”), повествующая о Запорожской Сечи). Попытка опубликовать их в первом номере украинского альманаха “Луна” не увенчалась успехом. Позднее Конисский просил позволения отдать обе поэмы в альманах Старицкого “Рада”, но поэт не дал на это согласие. Перечитав “грехи молодости”, он испугался, что они будут опубликованы в таком виде, “недоработанные” и “незаконченные”, и решил их полностью “перештопать”, что и было сделано при подготовке к печати сборника “Пролески”. Однако задержка оказалась фатальной, обе поэмы были опубликованы лишь после смерти автора.
Переезд в Ейск, знакомство с А. Конисским, поездка в Киев подтолкнули Мову к окончательному возвращению в литературу. Он выписывает из Львова украинские издания (книги, журналы, газеты), посылает туда свои новые произведения, все чаще задумывается об издании сборника стихов, ищет заочного общения с видными деятелями культуры того времени (М. Старицким, О. Пчилкою и др.).
Происходящие перемены несомненно наложили отпечаток на личность поэта и не остались незамеченными окружающими. Отношения с власть придержащими в Ейске начали портиться. Еще в 1880 г. Начальник Кубанской области Кармалин при очередных выборах Председателя Ейского съезда мировых судей высказал мнение не в пользу В. Мовы и нашел даже неудобным его дальнейшее оставление в должности мирового судьи в городе, “где он не сумел удержаться с достоинством на высоте своего призвания и утратил всякое уважение со стороны благомыслящих граждан”. Соответствующая записка была даже подана на усмотрение Начальника Главного Управления Кавказского Наместника. Но тогда кляузу оставили без последствий. О ней вспомнили в начале 1885 г., при новых перевыборах, и присовокупили к ней новые вопиющие факты непочтительного отношения В. Мовы к “ благомыслящим гражданам”. Как мы помним, это была давняя неприязнь, в которой он признался на страницах “Харькова” к господину Зарудному. Кубанские “зарудные” дело так не оставили, и пришлось возвращаться в Екатеринодар на скромную должность присяжного поверенного окружного суда. 
Ейск вошел в биографию Мовы тем, что в этом городе была написана его лучшая поэма “На степи!” и цикл пока не обнаруженных нами очерков “Из записок мирового cудьи”, а также начата работа над главным произведением жизни - драмой “Старое гнездо и молодые птицы” (первоначальное название - “Беда с детьми”). Здесь он обзавелся семьей, радовался пополнению семейства, достиг пика служебной карьеры и пережил горечь падения, пусть и спровоцированного собственной принципиальностью, но ведь незаслуженного! Переезд в Екатеринодар потребовал покупки дома, для чего пришлось продать принадлежащие ему как чиновнику Кубанского казачьего войска земли. Приобретенный поэтом дом по улице Гривенской, 18 был снесен уже в наше время, так и не дождавшись мемориальной таблички на своей стене. Внук поэта, Сергей Павлович, вспоминает об эксурсиях с отцом к этому двухэтажному домику в старинной части города неподалеку от величественного Троицкого собора. 
Женат был Василий Семенович на сестре известного кубанского генерала Надежде Ивановне Кокунько. “Хоть она и украинка, и читает по-украински все, что и я читаю, но в поэзии не много разбирается и смотрит на нее без уважения”, - писал о ней сам Василий Семенович и признавался, что даже от нее прячется, когда пишет стихи, что б и она не подумала: “над каким ты пустым делом трудишься”. Однако ж посвятил ей одно из своих стихотворений, и какое! “Колыбельная песня”! Значит, была неплохой материю, что немаловажно. Ведь детей у них было шестеро : двое сыновей (Григорий и Павел) и четыре дочери - Мария (умерла в трехлетнем возрасте), Анна, Наталья и Екатерина). Прокормить такую большую семью было нелегко. Разбирая архивные фонды войсковой гимназии, я с удивлением натыкался на многократно повторяющуюся запись об отчислении сына Павла из гимназии “за невзнос платы”, раскрывшую мне глаза на истинное материальное положение поэта.
Тем не менее 80-е годы в жизни В. Мовы отмечены творческим подъемом и художественной зрелостью. Перерабатываются юношеские произведения, идет работа над новыми, пополняются записи историко-этнографические наблюдения. В надежде увидеть хоть какие-то свои произведения опубликованными он откликается на все призывы галичан помочь украинским изданиям новыми произведениями, однако “каждый раз они шли в корзину”. На просьбу о публикации отдельной книжечкой поэмы “На степи!”, адресованную Ильницкому, ответа тоже не дождался. Невнимание к нему и непонимание его творчества огорчало поэта, но не отвращало его от сочинительства. В письме А.Конисскому от 3 августа 1883 г. он не без юмора сообщает: “В этом году на меня напала великая охота к поэзии: аж три произведения зарифмовал! Кроме того, закончил и понемногу переписываю драматические картины “Беда с детьми”! Переписываю также рассказ “Три странницы”. К тому же еще, хотя и понемногу, но каждый день добираю материалы к “словарю”. А через пять лет, в 1888 году, ему же: “Имею я произведения и в прозе и в поэзии, и если б знать, что они пригодятся, то нашел бы возможность вывести их из черной одежды и нарядить по-праздничному”. Горячо откликается он и на новое предложение А. Конисского принять участие в возрождаемом журнале “Правда”, предлагает для него все лучшее из написанного за последнее десятилетие. Просит друга разузнать о цене, в какую бы вышла публикация сборника стихов и быть редактором. К задуманному детищу он создает краткое программное вступление, в котором выразил веру, “что для великого строительства народного литературного языка каждый отколовшийся камешек со временем пригодится”. Это уже было осознанием своей художнической миссии. Но и последний проект В. Мовы по изданию сборника “Пролески”, подготовленного в 1888 г., не увенчался успехом.
В Метрической книге Александро-Невского собора г. Екатеринодара удалось обнаружить запись о том, что коллежский советник Василий Семенович Мова скончался от воспаления легких 1 июня 1891 г. и погребен на следующий день на общем кладбище. Погребение совершил “священник Иоанн Кущ с диаконом М.Погореловым и псаломщиком П. Хмарою”. На смерть поэта откликнулся прочувствованным некрологом львовский журнал “Зоря” и ставропольская газета “Северный Кавказ”, раскрывшая землякам тайну псевдонима “В. Лиманський”.
После того, как сначала в Мюнхене (1968), а затем в Киеве (1990), Нью-Йорке (1995) и Краснодаре (1999) вышли отдельные сборники произведений В. Мовы (Лиманского), его имя заняло свое почетное место в истории украинской литературы и литературы родной Кубани.


В.К. Чумаченко, проф. (г. Краснодар)

 
Warning: include(html/template.php): failed to open stream: No such file or directory in /www/lubotin.com/templates/pwc035_j15/index.php on line 168 Warning: include(): Failed opening 'html/template.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/pear:/usr/share/php') in /www/lubotin.com/templates/pwc035_j15/index.php on line 168

Чем больше всего запомнился Вам первый год работы городской власти нашего города ?
 
QR Code